Наваждение
удивительный плавный уютный сон, снова про преобразившуюся странность и настоящую Дружескую Беседу:)

* 11 Сент, 2009 at 12:47 PM

Я так легко, лукаво проснулась из уютного прекрасного сна, где темные сумрачные люди — очевидные такими для всех, оказались своими, и мы понимаем друг друга очень хорошо.

Когда мы все дружной компанией возвращались с моря, вышли из поезда, где было долго-долго все по-другому, в суматохе вокзала нас встречает сразу много несочетаемых людей — писатель и его тоненькая девушка, папа, и нагримированный Егор, но они рассеиваются в процессе передвижения к месту следующего события, как мираж. Остаюсь только я, Дуся, Писатель, а Девушка не рассеивается у Писателя. Мы садимся на ступенях низкой лестницы с мелкими ступеньками, подднимающимися хоть и вверх, но в завернутый тупик уютного угла зала. На уровне ступеньки с нами сидит очень странный тип — я не смотрю на него, но чувствую его странность, и его взгляд сквозь шляпу и множество всяких тканей. И сажусь рядом с ним, хоть и на расстоянии. Странность его если кажется небесопасной, то только в моих личных внутренних ощущениях, никто особенно не обратил на него внимания. Сидим мы, смеемся, Писателю зачем-то протягивают пестрые бумажки — мы удивляемся — зачем? Разве мы похожи на потерянных в этом Мире? Бумажки не очень похожи на деньги, и нам говорят, пожимая плечами, что мы похожи на бедных. Неочивидно, но в этом смысле они тогда говорили совсем не о деньгах.

И тут вдруг мой сосед слева, начинает говорить. Вот надо же, забыла, снова осталась там содержательная сценарная логика сна! Я смотрю в его темные гипнотические глаза, даже не гипнотические — но портальные, я в них вижу и свой мир, и его слова очень четко, и его внутненний отблеск света. Он говори, все воспринимают его теперь настороженно — а я чувствую в нем знакомого, и даже искреннего, хотя и двудонного персонажа. Следующее — в другой реальности прочувствованное соыбие, в реальности где человек — просто человек, очень странный и ненадеждый, чувствую, что он как-то незаметно протянул руку к моему карману пальто, и там стало легче — без телефона. Тогда я быстро хватаю его за обе руки, смотрю на него изменившимся взглядом, а они усмехаетмя надо мной спокойно. В руках телефона не оказалось — исчез! И потом мы почему-то его отпускаем. В смешанных чувствах мы все вместе стоим внизу у автобуса, и решаем, кто пойдет со мной снова наверх, к вокзалу, говорить с этим человеком. Я уговариваю Дусю, хотя оказалось, что вообщем-то, чье-то присутствие было бы уместно, если бы увиденное было исключительно реальным, без смеси со смутным сложным сном. Поэтому Дуся тоже рассеивается как мираж, когда я выхожу вместо вокзала, к высоких холмам, с низкой, «ежиком» желтой травой, иду — ищу вокзал, где-то ему ведь тут быть, раз я здесь! Но холмы слишком круто поднимаются и опускаются вниз, я пробираюсь до края — и вижу резкий спуск вниз, а там внизу, далеко — железножорожные пути, дымящиеся, пахнущие смолой, вязкостью жаркого августа, неведомой силой, заставляющей рельсы жить и строится самим, без помощи человека. Тут очень одиноко и никогда никого нет, кроме живых медленных рельс. Я сворачиваю за угол, и думаю — но если уж Он назначил встречу здесь, то должен появится?.. И из-за угла, как в фильмах-вестернах, появляется на желтой пустынной земле, черная быстрая фигура в черной широкополой шляпе, но человек — приблизившийся мгновенно ко мне — был совсем другим, во всяком случае, без эпатажного черного на себе и шляпы. Сначала мы говорим с ним настороженно, потом я объясняю искренно всю смуту чувств по отношению к нему — говорю, что в той ситуации я слушала его очень внимательно, и чувствовала к нему симпатию, как к Раскольникову. Потом он без риторствованний на эти невысказанные вопросы — Почему, как? - задает вопросы, изменяющие суть дела — он ложится на желтую траву и смотрит на небо, и просит меня показать им какое-нибудь новое небо. Незаметно, вдруг, у него появился друг — добрый и веселый, как второе я, установивший уютную композицию мирного дружеского спокойствия — если друг, то значит, можно поддерживать неясное существо в состоянии Друга. Я спрашиваю — да ну неужели я умею изменять небо? - и мне становится очень любопытно. Он фыркает, что умею я это тысячи лет, но не пользуюсь. Я тоже ложусь в траву, смотрю на мерцающее перед моргающими глазами небо, и чувствую, как внутри меня появляется пейзаж заката с белым перистым облачком посередине взгляда. Закрываю глаза, детализирую и вчувствываюсь в небо.

Потом не помню, чтобы я открывала глаза — но мы укрываем ноги длинным родным пледом — потому что уже прохладная ночь, и говорим-говорим о чем-то чудесном и родном. И ясно уже, что человек хороший. Странное чувство. Родной, знакомый, как брат. Смеемся, говорим про всякие запутанные штуки типа Чжуан Цзы — и по праву, хоть и смеемся, но .на самом деле, именно что-то такое с нами происходит, когда мы начинаем чувствовать все по-настоящему. Тепло становится от внутреней теплоты у нас всех одновременно, мы одна душа, выдуманная одним писателем со своими общими на всех героев заморочками. И радостно от понимания, что это не только сейчас так показалось, как показалось со странностью на вокзале — нет, теперь так будет всегда. Вообще всегда. Увидимся мы еще, или нет. Странность осталась на уровне изменений неба и мест встречи.



Когда я все-таки вернулась к ожидающих меня с телефоном заботливым реальным людям, я поняла, что не могу им ничего рассказать, и не должна, только маленький ребенок глядя на меня-вернувшуюся, смотрит на гирлянду из подсохших роз у меня на шее, нюхает ее, и черные глаза его, глядящие внутрь себя на какие-то прекрасные картины, увлажняются удивленными слезами -

*

А почему эта роза пахнет смолой? Она пахнет так, как когда мы едем в маршрутке... - и почему-то от этих слов он готов разрыдаться, представив себе этот запах, увидев его с той стороны взгляда темных глаз, и не в состоянии подобрать слов.

И я улыбаюсь, понимая, что он наверное единственный видит и знает, где я была — и видит сейчас эту желтую траву и мягкие рельсы, а плачет от испуга невозможности, но я утешаю его лукаво и спокойно, чувствуя, что все его и свои слова я воспринимаю уже с порога просыпания, и тороплю оставшуюся там, с мальчиком — перебираться сюда, просыпаться, пока чувство сна туманным шлейфом еще остается с нами с каждым движением...